«Псевдо»

Думаю, он загрустил потому, что когда то очень любил мою мать, свою двоюродную сестру, а использовать это в книге не получилось. – Только не понимаю, – сказал он, – почему ты меня так ненавидишь. В конце концов, я тебе ничего не сделал. Ты не должен испытывать ко мне ни малейшей благодарности. Откуда же такая злоба? Я на минуту заколебался. –Что толку стараться, невозможно дышать и не любить, – сказал я ему. – Тебя или кого другого – какая разница. Сирены у датской «скорой помощи» не такие душераздирающие, как у нашей. Может, потому, что в Дании не так больно, и потому не надо так сильно орать. В больнице мне дали вполне приличную комнату, и Тонтон Макут заплатил за три месяца вперед, чтобы не думать обо мне каждый месяц. Я знаю: прочитав эти строки, он скажет, что я сволочь. Эта мысль для меня невыносима, поэтому прошу вас покрепче ее запомнить. Так легче выносить других. Меня очень любезно принял доктор Христиансен, русый великан с русой бородой геолога, у которого нет ни времени, ни бритвы. Я очень люблю датчан из за викингов. Они им вроде бы и не предки, у них нет ничего общего, и, значит, датчане могут спокойно ими гордиться. Мы поговорили про викингов, потому что для психиатров все темы хороши. Знаете, – сказал он мне, – викинги, мореплаватели и первооткрыватели Америки – это аллегория, миф. Настоящие викинги бороздят моря страха и открывают новые земли. Вы, Рудольф, – викинг. Он н называл меня Рудольфом, потому что уже со мной познакомился. А что еще такого стоящего нужно открыть? Единственно возможные ответы – это вопросы, Морис. Вопросы – вот настоящие викинги. А ответы – это песни, которые викинги поют друг другу в пути, чтобы не падать духом. Он приказал выдать мне разных письменных принадлежностей. И никаких лекарств. Никаких процедур. Только письменные принадлежности. Вечером Тонтон навестил меня в моей палате. Я был у него на совести. Не знаю, в чем там он себя упрекает. Раз он говорит, что не зачинал меня, – значит, не обязан быть хорошим отцом. Надо было мне убедить тебя в двадцать лет заняться медициной. Но я думал, ты неспособен на семь лет усидчивости. Жаль. Неважно. Я говорю, что хотел быть врачом не в смысле «лечить больных». А чтобы все стало яснее. Анализы. Биология, генетика и все такое прочее, Знать, откуда что пошло. Что пошло? Мозг. Похоже, тут ошибка природы… Или подлый, злобный умысел. Худшее наказание, чем создание мозга, придумать трудно. Гёте… Да, знаю, музеи, лекарства. Идеальное преступление с железным алиби. У моего отца был сифилис? Нет. Он пил? Не знаю. Немного. Надо было взять у Адама анализ крови. Слушай, Фернан, кончай трястись из за наследственности, с этой стороны тебе нечего бояться. Зато другая сторона, еще более атавическая, или социальная, – как раз по твоей части. Правда, твоя больница стоит мне двадцать тысяч в день, так что Пиночет, Плющ и прочие нынче недешевы. Поживи здесь какое то время, если тебе здесь хорошо, но пробуй что нибудь другое. Другой способ защиты. Ты когда то писал стихи – выходило очень красиво.