«Псевдо»

–Не прячьтесь за маской цинизма, идеалист Ажар… Но великий инквизитор начинал расплываться, потому что понимал: я для него стал недосягаем. –Я думаю, друг мой, что у вас больше никогда не будет меня, – сказал доктор Христиансен уже далеким голосом, и мне взгрустнулось, потому что мне он, пожалуй, нравился и я был ему здорово обязан. –Прощайте, выздоровевший Ажар. Хорошей вам симуляции. Таков уж закон жанра. –Прощайте, друг Христиансен. Но я все таки рискну и укажу вам границы моего выздоровления. «Здесь» будет для меня всегда уродливой карикатурой того, что «там». Из за вашего отличного и такого убедительного лечения, а также из за женщины, которую я люблю больше всего на свете, я принимаю ваши условия и нашу жизнь. Да, я, нижеподписавшийся Павлович, выражаю настоящим документом согласие быть карикатурой Эмиля Ажара, карикатурой человека в карикатурной жизни в карикатурном мире: я – за братство, пусть даже такой ценой. Да, я знаю, знаю, – кому вы это говорите, – меня обвинят в трусости, в капитуляции те, кто борется за то, чтобы вырваться из фальшивки и из карикатуры, но я ничего не могу поделать, я вам уже объяснял, я не способен на выбор жертв. Поэтому я соглашаюсь на самоокарикатуривание и самосожжение и больше не пойду в музеи сжигать шедевры во имя жизни, для того, чтобы воплотилась она… На следующее утро, когда я обрывал телефон, пытаясь узнать, как продаются права на экранизацию, Тонтон взлетел на седьмой этаж без лифта и забарабанил в дверь. –Не понимаю, – сказал он. – Это опять твоих рук дело? Он протянул мне карточку с выгравированными буквами. Кики и ее сестры приглашали нас в президиум Международного форума проституции, открывающийся в Париже вечером того же дня. Я тоже получил приглашение, но мне пришлось для этого здорово поработать и, чтобы получить эту карточку, в качестве козыря выставить свой отказ от Гонкура. –Что это означает? –Ну, Тонтон, ты же официальный памятник, награды, почет, – шлюхам нужна твоя моральная поддержка. Пойдем? –Ни за что. Дьявол, я отказался вступить даже во Французскую академию. Хватит мне почестей. –Ну давай, старик. Пойдем туда вместе, помиримся. – И добавил, как будто просто так: – Хорошая реклама. Он подозрительно посмотрел на меня: –Для кого? –Для шлюх, естественно. –Не пойду. –Скажут, что ты зажрался и обуржуазился. –Иду, – сказал он тут же. И мы пошли. Нас не хотели пускать. При входе был кордон из настоящих шлюх. –Тут у нас шлюхи на передок, – сказали они нам. – А шлюхи на голову теперь повсюду, только не здесь. Я знал, что так будет. Я им сказал, что я тот самый, который отказался от Гонкуровской премии. Когда они поняли, что я не вру, они нас впустили. С трудом удалось нам добраться до трибуны: тут были представлены все объединенные нации, так что был народ. Уллы не было. Председательствовала Кики. Мы подошли к ней поближе. Пожали руку, и она без ложной скромности ответила тем же. Я попросил разрешения помыть ей ноги, но она сказала, что я себя не за того принял и что я не Папа Римский. Давно я не видел Тонтона таким счастливым. Как будто он наконец выломался из своей ледяной статуи, как те, у Бэкона, разинувшие глотки в безмолвном крике. Потом мы позировали перед фотографами. Перед уходом я попросил одну шлюху проводить нас до двери: – Что мы можем сделать для вас? – Продолжайте писать, – ответила она. Эта книга – моя последняя.

    1976