- Ну-с, так, значит, ничего? - иронически спросил он. - Отец,- резко сказала Вера, приподнимаясь на постели,- ты знаешь, что я люблю тебя и мамочку...
сти души уверены в величии своих заслуг и в правах своих на всеобщую признательность; они думают, что, шлифуя русский стих, баюкая нас своими тихими мелодиями, воспевая на тысячу ладов мелк..
Почему не избрал он какого-нибудь специального вопроса, как это ныне большею частью делается?" "Автору кажется, - отвечает он в..
Но тем не менее мне трудно предположить, что он все просчитал с самого начала, что в нем еще больше иронии и злопамятства, чем я полагаю. И хотя он и царь Соломон, у него все же нет такой полноты власти, чтобы одновременно дергать все веревочки. Может, мысль такая у него и мелькнула, что вполне естественно, когда все время думаешь об одном и том же, невозможно ни отключиться, ни забыть, ни простить. Всем известно, что любовь бывает упряма как осел. Если сравнивать месье Соломона с вулканом, то он был еще не вполне погасшим. Внутри него не прекращались вулканические процессы, кипели страсти, а в этом случае всего можно ожидать. Это была наша первая встреча, я его не знал, и меня удивило, почему он -как будто недоволен тем, что я не сидел в тюрьме. Но я был чересчур взволнован, чтобы задавать себе какие-либо вопросы. У меня в руках был чек на полтора миллиона, выражаясь языком наших предков, и можно сказать, что то, что я сейчас пережил, носит, пожалуй, религиозный характер. Он вынул из внутреннего кармана бумажник из настоящей кожи и протянул мне визитную карточку, на которой, к моему изумлению, было напечатано: Соломон Рубинштейн, эск., брючный король. -- Это старая карточка, ведь теперь я на пенсии, -- сказал он. -- Но адрес остался тот же, навестите меня.
2
Я пришел к нему. Он жил на бульваре Осман, в квартире, выходящей окнами на улицу. Дом не новый, но производит хорошее впечатление своей солидностью и ухоженностью. Дверь оказалась незапертой, я вошел не постучав и очутился перед телефонным коммутатором с пятью местами -- здесь добровольцы ассоциации отвечают на звонки. Там всегда круглые сутки дежурят один-два человека -- это необходимо; ты звонишь в состоянии глубокой депрессии, а тебе никто не отвечает или номер все время занят -- что может быть ужаснее? В распоряжении дежурных находится еще одна комната -- там можно выпить кофе и съесть сандвич. В остальной части квартиры с большим комфортом расположился месье Соломон. Он себя не щадил и часто сам садился за коммутатор, особенно среди ночи, в это время тоска достигает своего апогея. Когда я пришел туда в первый раз, они все говорили по телефону, все, кроме одного, который как раз в этот момент повесил трубку. Фамилия этого долговязого рыжего очкарика, как я узнал, когда мы познакомились, была Лепелетье. -- Что вам угодно? -- Я к месье Соломону Рубинштейну, эск. -- Вы что, новенький? Я хотел было ему сказать, что я таксист и что месье Соломон нанял меня, чтобы я выполнял его поручения, но рыжий не дал мне рта открыть, он тут же сам заговорил: -- Это довольно трудно, сами увидите. В конечном счете все сводится к избытку информации о нас самих. В прежнее время можно было себя не знать, можно было питать иллюзии.
... - Nathalie! Как можешь ты говорить так, когда тело покойного еще здесь, в доме! Наконец, мне удалось дать понять maman, что я устала, совершенно изнемогаю. Maman опять стала вытирать глаза платком и на прощание сказала: - Такие испытания нам посылаются небом как предостережение. О тебе дурно говорили последнее время, Nathalie. Теперь у тебя есть предлог изменить свое поведение и поставить себя в обществе иначе. Как мать, даю тебе совет воспользоваться этим. Ах, из всего, что мне придется переживать в ближайшие дни, самое тяжкое - это визиты родственников и знакомых, которые будут являться, чтобы утешать и соболезновать. Но ведь "нельзя же нарушать установившиеся формы общежития", как сказала бы по этому поводу моя мать. Еще в тот же день Поздно вечером приехал Модест. Я велела никого не принимать, но он вошел почти насильно, - или Глаша не посмела не впустить его. Модест был, видимо, взволнован, говорил много и страстно. Мне его тон не понравился, да и я без того была замучена, и мы почти что поссорились. Началось с того, что Модест заговорил со мною на "ты". В нашем доме мы никогда "ты" друг другу не говорили. Я сказала Модесту, что так пользоваться смертью - неблагородно, что в смерти всегда есть тайна, а в тайне - святость. Потом Модест стал говорить, что теперь между нами нет более преграды и что мы можем открыто принадлежать друг другу. Я возразила очень резко: - Прежде всего я хочу принадлежать самой себе. Под конец разговора Модест, совсем забывшись, стал чуть не кричать, что теперь или никогда я должна доказать свою любовь к нему, что он никогда не скрывал ненависти своей к моему мужу и многое другое, столь же ребяческое. Тогда я ему прямо напомнила, что уже поздно и что в этот день длить его визит совершенно неуместно. Я достаточно знаю Модеста и видела, что, прощаясь со мной, он был в ярости. Щеки его были бледны, как у статуи, и это, в сочетании с пламенными глазами, делало его лицо без конца красивым...
