История французского писателя русского происхождения Ромена Гари - одна из самых блистательных современных мистификаций. Разыгралась она в
70-80-е годы нашего века и закончилась трагически: Гари покончил с собой, а через год после его самоубийства все были шокированы его посмертной
публикацией "Жизнь и смерть Эмиля Ажара".
Писатель-фантом Эмиль Ажар "родился", когда критика единодушно списала самого Гари в разряд устаревших литературных авторитетов. Ажар
"дебютировал" в 1974 году романом "Большой ласкун". Истинному автору - Ромену Гари - в это время было шестьдесят лет, и по "случайному"
совпадению он оказался родным дядюшкой новоиспеченному кумиру критики. Уже второй роман Ажара "Жизнь впереди", написанный от лица
арабского мальчика Момо и продолжающий традицию "Отверженных" Виктора Гюго, получил Гонкуровскую премию. В этот момент Гари выводит на
сцену человека, в котором Эмиль Ажар материализуется. Это Поль Павлович, племянник писателя. Мистификация чуть было не провалилась в самом
начале - нашлась приятельница, видевшая своими глазами рукопись "Большого ласкуна" на вилле Гари еще до появления загадочного Ажара. Но ей
никто не поверил.
...Ромен Гари родился в России. Его настоящее имя - Роман Касев. Ему было три года, когда его мать, провинциальная актриса, увезла его в
эмиграцию. Своим отцом он считал звезду российского немого кино Ивана Мозжухина. История нежной и отчаянной любви матери и сына рассказана
Гари в автобиографическом романе "Обещание на рассвете".
Мать Гари мечтала: "Мой сын станет французским посланником, кавалером ордена Почетного легиона, великим актером драмы, Ибсеном, Габриеле
Д'Аннун-цио. Он будет одеваться по-лондонски!" Сбылось все: Гари стал генеральным консулом Франции, объехал весь свет, во время Второй мировой
войны был военным летчиком, участвовал в Сопротивлении, стал кавалером ордена Почетного легиона. Он вращался в высшем свете, был элегантным
денди и литературной знаменитостью, в 1956 году за роман "Корни неба" получил Гонкуровскую премию. Ему не хватало адреналина. И Гари бросил
вызов судьбе.
Он доказал, что писатель может родиться заново и его неузнаваемо изменившаяся творческая манера покорит всех. "Моего "я" мне не хватает. Когда я
слишком долго остаюсь самим собой, мне становится тесно, меня душит мое "я"..." Творчество для него было синонимом перевоплощения.
Будучи немолодым уже человеком, он снова пережил взлет литературной карьеры под именем Эмиля Ажара. Дал пощечину критикам-снобам, став
единственным в мире обладателем двух Гонкуровских премий (как известно, она не присуждается повторно). Даже его мать не мечтала, что ее сын
станет сразу двумя французскими писателями и двумя лауреатами Гонкуровской премии. Мистификация удалась. Но вымышленный герой вырвался
из-под власти своего создателя. Гари оказался в положении бедного родственника молодой знаменитости.
В статье "Жизнь и смерть Эмиля Ажара", вышедшей после гибели Гари, он писал: "Меня изгнали из моих владений. В созданном мною мираже
поселился другой. Материализовавшись, Ажар положил конец моему призрачному существованию в нем. Превратность судьбы: моя же мечта
обернулась против меня". Ажаровский облик лукавого плейбоя гораздо лучше подходил пресловутому Павловичу, нежели самому Гари. Жизнь стала
для писателя невыносимой. В 1980 году Ромен Гари застрелился, написав в предсмертной записке: "Можно объяснить все нервной депрессией. Но в
таком случае следует иметь в виду, что она длится с тех пор., как я стал взрослым человеком, и что именно она помогла мне достойно заниматься
литературным ремеслом".
Тем временем:
... Наше развитие — действительно Сатурн, пожирающий чад своих, как выразился раз в своей неблагопристойной статье приятель мой, "ненужный человек"6. Ведь вон же неспециалисты дела исторического, поторопившись с своей ерундою, поставили в упрек драме то, что она кончается в Нижнем, где драма действительно и кончается, и не переходит в Москву7, где начинается уже эпопея, где великая личность сливается, несмотря на все свое величие, с победным торжеством громадного земского дела...
Вот вам один факт из крупных, а насчет "мелких" — печальной необходимости "попутаться" в дрязгах и перетрясти старые вопросы, кажется, и разъяснять нечего. Начните, например, говорить о стихотворениях Фета (я беру это имя как наиболее оскорбленное и оскорбляемое нашей критикой...8): тут, во-первых, надобно кучу сору разворачивать, а во-вторых, о поэзии вообще говорить, о ее правах на всесторонность, о широте ее захвата и т. п., — говорить, одним словом, о вещах, которые критику надоели до смерти, да которые и всем надоели, хотя в то же самое время всеми положительно позабыты.
Довольно с вас этих двух примеров. Я не упомянул даже о последнем романе Тургенева, по поводу толков о котором пришлось порядочным людям защищать великое и любимое имя от сближения с именем г. Кочки-Сохрана9 и по поводу которого чуть ли не придется ратовать даже (credite, posteri!!! {верьте, потомки (лат.).}10) с статьею г. П. Кускова, потому что и эта статья тоже, пожалуй, находит известный круг читателей11.
Как же не путаница озадачивает бедного критика, лишь только подойдет он к знаменательному явлению? Да что я говорю! Ему самую знаменательность-то наших литературных явлений приходится беспрестанно отстаивать. Потому что — странное ведь это, право, дело! — иностранцы, которые серьезно знакомятся с русскою литературою, как, например, гг. Боденштедт и Вольфсон, Мериме и переводчик Делаво, исполняются глубокого к ней уважения, а мы или игнорируем ее за то, что она не английская, как игнорирует ее "Русский вестник", для котор..
