"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
Более практичный и смелый человек соорудил бы себе какое-то укрытие, чтобы проводить ночи в относительном удобстве и безоп..
.. только сходка теперь стоит у меня перед конторой, и надо конец сделать. В приказе сказано, до покрова нужно свезти рекрут в город...
ОН СЛАВНО ПОВЕСЕЛИЛСЯ
Двадцать лет назад Ромен Гари навсегда уступил место своим двойникам
В марте 1979 года Ромен Гари, подводя итоги самой блестящей и скандальной литературной мистификации во Франции в ХХ веке, пишет знаменитое
эссе "Жизнь и смерть Эмиля Ажара". "Я славно повеселился. Спасибо и до свидания", - последние там слова. 2 декабря 1980 года писатель кончает
жизнь самоубийством. Публикация издательством "Галлимар" этого эссе спустя полгода после смерти Гари рисует жирную и окончательную черту
под пятилетней жизнью Эмиля Ажара. Знаменитые двойники (оба - лауреаты Гонкуровской премии) уходят, а жизнь идет своим чередом: во всех
четырех романах, написанных Ажаром, продолжают бытийствовать десятки персонажей, плоть от плоти своих создателей. Удвоение Ромена Гари
("моего "я" мне не хватает") в Эмиле Ажаре породило последующее "умножение" писателя в некой арифметической прогрессии.
Уже в первом своем романе "Голубчик" Ажар дробится по меньшей мере на мсье Кузена и его удава. Чрезвычайно плодотворная идея - привезти из
туристической поездки по Африке живого удава. Полнейшие бессловесность, пресмыкание и асоциальность в столкновении с вынужденными
социальностью, словесностью и прямохождением дают безупречно точный результат: Кузен становится удавом. Удав же за ненадобностью
отправляется в зоопарк, где никто не станет жалеть живых мышей ему на пропитание. Апофеозом романа становятся заключительные его абзацы, под
которыми мог бы подписаться и Борис Виан:
"Из разговоров коллег я знаю, что в социуме наблюдаются кричащие болевые точки, но их крик подавляется статистической массой. Иногда я
поднимаюсь среди ночи и развиваю гибкость на будущее. Катаюсь по полу, скручиваюсь в узел, извиваюсь и пресмыкаюсь - вырабатываю полезные
навыки. (...) Бывают и маленькие нечаянные радости. То развинтится от уличной вибрации и примется подмигивать лампочка. То кто-то по ошибке
позвонит мне в дверь. То забулькает и согреет душу радиатор. То зазвонит телефон и защебечет нежным женским голосом: "Жанно, миленький, это
ты?" - и я целую минуту могу молча улыбаться и чувствовать себя миленьким Жанно... Париж - огромный город, где ни в чем нет недостатка".
Париж благодаря счастливо приобретенной способности "удавства" превращается в роскошные, исполненные настоящей жизнью африканские
джунгли.
Человек обудавливается, удав очеловечивается. Следующий роман Гари-Ажара - "Вся жизнь впереди". Социальность невыносима, но неизбежна.
Удав-Кузен дробится, но здесь уже не надвое. Он одновременно: и арабченок Момо, и еврейка мадам Роза, и мосье Хамиль, толкующий Коран
"Отверженными" Гюго и наоборот, и доктор Кац... Обитатели "цветных" кварталов Парижа, отверженные "удавы" парижской жизни. И дело не в
"еврейском вопросе". Не в том, что у заслуженной шлюхи - а ныне содержательницы "детского дома" для вовремя неабортированных детей
проституток, у мадам Розы - висит над кроватью портрет Гитлера. Не в том, что ей удалось выжить в аду Холокоста. (Хотя, скорее всего именно эти как
бы политкорректные обстоятельства и обеспечили единодушный успех романа у французской критики и присуждение ему Гонкуровской премии. От
которой, впрочем, месье Псевдоним вежливо отказался.) Дело скорее в том, что Гитлер у Ажара - это концентрация социальности и цивилизационной
дикости. Эталон, так сказать.
"Прямое" слово, которым сын русской актрисы, боец французского Сопротивления, дипломат и знаменитый писатель Ромен Гари говорил в своих
доажаровских романах, безнадежно тонуло в литературных болотах. Писатель пописывал, читатель почитывал - в полном согласии с ленинским
высказыванием. Сочиняя Ажара и прочих своих двойников, Гари попытался разорвать порочный круг. В романе "Вся жизнь впереди" ему это почти
удалось. Насыщенная физиологическими подробностями, но от того еще более трогательная история любви мадам Розы и Момо поразила
критического обывателя до самых печенок своей запредельной справедливостью. Особенно достоевский финал, когда арабчонок в духе Рогожина
поливает труп старой еврейки ее любимыми духами - "Чтобы духу не было..." Однако уже совсем в финале на место Достоевского заступают Гюго с
Диккенсом: прекрасная незнакомка берет несчастного Момо в свою вполне буржуазную семью.
Апофеозой ажаровского размножения стал роман "Псевдо" - этакие "Записки сумасшедшего" во французском роде. Гари присваивает лавры Ажара
собственному племяннику Полю Павловичу. Тот, согласившись принять груз псевдонимства в реальной жизни, становится волей писателя и "автором"
"Псевдо". С милой шизофренической сбивчивостью Гари-Ажар-Павлович повествует о перипетиях собственного "творчества", пересыпая рассказ
запредельными парадоксами (см. эпиграф к данной статье, - Ф.И.). Не хватило Ромену Гари "обычного" утроения, так он впихнул и еще - описав самого
себя в "Псевдо" под именем писателя Тонтон-Макута, в племянниках которого якобы и ходит Ажар-Павлович. Французский читатель совершенно
запутался и потерялся: шутка ли, свежий гонкуровский лауреат за "Всю жизнь впереди" в одночасье съехал с катушек в "Псевдо".
Впрочем, парадоксальность "Псевдо" почти полностью исчерпывается литературной сиюминутностью той эпохи. Безупречный французский стиль да
шизофренические максимы. И никакой тебе вечности. К вечным ценностям Ажар обратился в последнем своем романе "Страхи царя Соломона".
История любви старого еврея, "короля" готового платья и старой полузабытой певички трогательна и остроумна. Ажар остается социальным экологом,
защитником слабых и угнетенных, и, с экологической точки зрения, ровным счетом нет никакой разницы между романами его и его создателя Ромена
Гари. Занимательно то, что мало кто в дни ажаровского триумфа обратил внимание на почти дословные (если не брать в расчет стилистических)
совпадения прозы Гари и Ажара. А голоса тех, кто заметил, утонули в хвалебном реве в честь "новой звезды" французской литературы Эмиля Ажара.
Это обстоятельство немало позабавило писателя и свое последнее слово, названное "Жизнь и смерть Эмиля Ажара", Ромен Гари заканчивает таким
пассажем: "Или, например, слухи, доходившие до меня со светских обедов, где жалели беднягу Гари, который, конечно, не без грусти и некоторой
зависти следит за успехами своего племянника, взлетевшего на литературный небосклон со скоростью метеора, в то время как его собственная звезда
закатилась, что он и признал в романе "За этим пределом ваш билет недействителен"...
Я славно повеселился. До свидания и спасибо".
Ромен Гари уступил место двойникам, покончив с собой ровно двадцать лет назад, 2 декабря 1980 года.
Тем временем:
... - Красивая девка,- сказал Лоренцо, старый разбойник, прикованный на противоположном от Джулии конце тюрьмы,- жаль, я далеко! Не плошай, Марко! - Это - знатная птица, не нам чета!- сказала старуха Ваноцца.- Какое на ней платье-то! По золотому отдашь за локоть такой материи. - Голову бы я ей размозжил, будь поближе,- сказал Козимо из своего темного угла,- она из тех, кто одевается в шелк, когда мы голодаем! Мария-болящая, которая давно была почти одним скелетом и у которой прежний тюремщик каждый день спрашивал, скоро ли она помрет, пожалела Джулию: - Ох, трудно ей придется, с пуховых подушек да на голую землю, от княжеских яств да на хлеб, на воду! А пророк Филиппе, беглый монах, сидевший в тюрьме более двадцати лет и весь обросший волосами, угрожал страшным голосом: - Приблизилось, приблизилось время! Се предан мир неверным, да попрут веселившихся и гордых, чтобы после возвеселились малые и убогие! Радуйтесь! Только один Марко молчал. Впрочем, как заключенного недавно, узники еще не считали его вполне своим.
III
Понемногу Джулия пришла в себя. Но она не открывала глаз и не двигалась. Она слушала речи о себе и едва понимала слова. Потом совсем стемнело, и узники один за другим заснули. Со всех сторон послышался громкий храп. Только тогда Джулия решилась плакать и рыдала до первого света. Утром рано в тюрьму спустились новые тюремщики. То были двое турок: главный - постарше, и помощник его - помоложе. Они принялись, как то делали, прежде их предшественники, убирать тюрьму. Помощник лопатой сгребал нечистоты, скопившиеся за день, а главный раскладывал перед узниками куски заплесневелого хлеба и наливал воды в глиняные кружки. Узники сначала не решались промолвить ни слова, потом отважились расспрашивать, что случилось и почему их не выпустят на волю, если правители в городе сменились. Но турки не понимали по-итальянски. Подойдя к Джулии, главный тюремщик соблазнился ее красотой и молодостью...
