Затем он проворно отвинтил крышку гроба и отложил ее в сторону, обнажив лежавшее в нем тело человека, облаченное в черные брюки и белую рубашку...
А на другой стороне вдали расстилался город огромный, и главы его храмов сверкали в огненном отблеске вечернего солнца. На высоком берегу стояли два юноши. Оба, на заре жизни, ..
Задумайтесь над названием книги… Наверняка, у большинства из вас это словосочетание вызывает положительные эмоции. А вот главный герой
романа, малыш Момо, расценил его как угрозу. Да и чего ждать от мальчишки, который живет в приюте для детей шлюх и вынужден бороться за
каждый день своей жизни. Но Момо – ребенок особенный. С самого раннего детства было понятно, что он вырастет не таким, как все. Удивительная,
почти болезненная впечатлительность, чуткость и пронзительный ум не дали тяжелой жизни его сломать, а превратили в «философа», как он сам любил
выражаться. Мохаммед сам пишет эту книгу, подобно дневнику, и в этом можно найти некоторое сходство со всем известным романом Сэлинджера
«Над пропастью во ржи». В добавление к этому здесь можно проследить продолжение традиции романа «Отверженные» Гюго, который не раз
упоминается у Ажара.
Несмотря на всё сказанное книга на самом деле о любви, да о такой большой, что в эпиграфе ее даже называют безумием. Возникла она между
четырнадцатилетним арабом и старой больной еврейкой, которая его вырастила. Ажар рассказывает эту историю настолько душевно, что во многих
местах тяжело удержать слезы. Неудивительно, ведь это нежное и отчаянное чувство он сам испытал к матери и описал его в автобиографичном романе
«Обещание на рассвете».
Но на этом особенности романа «Вся жизнь впереди» не заканчиваются. Самая большая неожиданность связана с именем автора. Пожалуй, это самая
большая мистификация в истории французской литературы. В действительности Эмиль Ажар является «вторым дыханием» Ромена Гари, писателя,
родившегося в России (настоящее имя Роман Касев), автора таких книг, как «Корни неба», «Европа» и пр. В своей посмертной статье «Жизнь и смерть
Эмиля Ажара» Гари писал: «Правда заключается в том, что во мне глубоко засело самое древнее протеистическое искушение человека — стремление к
многоликости… Это было для меня новым рождением. Я начинал сначала. Все было подарено мне еще раз. У меня была полная иллюзия, что я сам
творю себя заново». И затея эта удалась вполне – доказывает это хотя бы то, что Гари стал единственным в мире обладателем двух Гонкуровских премий
(а ее, как известно, не присуждают одному и тому же автору дважды) – как Ромен Гари и как Эмиль Ажар. Он обвел вокруг пальца всех – от читателей
до критиков, хоть это и стоило ему жизни. «Почему — вероятно, удивится кто-то — я готов был дать погибнуть источнику, который еще не иссяк во мне
и продолжал приносить идеи и темы? Черт побери, да потому, что он мне больше не принадлежал. Теперь вместо меня мою фантастическую эпопею
переживал другой. Материализовавшись, Ажар вытеснил меня из мифа...».
Тем временем:
... Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара 1812, не был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие, покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло блестя, когда кто-нибудь шел по комнате; тяжелая, из цельного красного дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными решеточками, фарфоровые куклы рококо - все напоминало о другом веке, об иных нравах. В передней сидели седые лакеи, важно и тихо занимаясь разными мелкими работами, а иногда читая вполслуха молитвенник или псалтырь, которого листы были темнее переплета. У дверей стояли мальчики, но и они были скорее похожи на старых карликов, нежели на детей, никогда не смеялись и не подымали голоса. Во внутренних комнатах царила мертвая тишина; только по временам раздавался печальный крик какаду, несчастный опыт его, картавя, повторить человеческое слово, костяной звук его клюва об жердочку, покрытую жестью, да противное хныканье небольшой обезьяны, старой, осунувшейся, чахоточной, жившей в зале на небольшом выступе изразцовой печи. Обезьяна эта, одетая дебардером 2, в широких красных шароварах, сообщала всей комнате особый запах, чрезвычайно неприятный. В другой зале висело множество фамильных портретов всех величин, форм, времен, возрастов и костюмов. Портрету эти имели для меня особый интерес именно по противоположности оригиналов с изображениями. Молодой человек лет двадцати, в светло-зеленом шитом кафтане, с пудреной головой, вежливо улыбавшийся с холста, - это был мой отец...
